«Старый диакон»


Наш духовник отец Андрей Устюжанин недавно рассказывал об опыте своих первых лет священства. Сразу по окончании семинарии он стал сотрудником тогдашнего издательского отдела, руководил которым владыка Питирим (Нечаев). Он же впоследствии и рукополагал Андрея Устюжанина во пресвитеры.
Архиепископ Питирим, тогда он был в сане архиепископа, считал себя ответственным за каждого ставленника, который выходил в священство из-под его руки. Несмотря на постоянную занятость, он находил свободную минуту. Собирал молодых батюшек и устраивал чаепитие. Всякий раз, делясь с ними чем-нибудь полезным из своего собственного жизненного опыта.
- Больше всего, - говорит отец Андрей, - мы любили его воспоминания о старых священниках, которых успел застать будущий владыка. Некоторые из них ещё дореволюционного времени рукоположения, кто-то прошёл через советские концлагеря.
Они мало что о себе рассказывали. Тогда, вообще, мало кто о чём рассказывал или делился с окружающими своими мыслями и чувствами. Время такое было. Люди предпочитали молчать.
«Мы учились у них опыту веры по их отношению к своим священническим обязанностям. Даже просто по тому как они облачались в священнические одежды, как подходили к престолу. Как трепетно они служили.
Мы, молодёжь, - рассказывал владыка, - украдкой наблюдали за выражением их лиц во время службы. Перед началом, смотришь, перед тобой обыкновенный старик. Но стоило только прозвучать:
«Благословенно царство Отца и Сына и Святаго Духа…».
И всё, и нет того простодушного старика. Преображаясь на глазах, перед престолом вырастает духовная глыба. Глыба, которую не сдвинули с места ни унижения, ни тяжёлые работы, ни даже страх насильственной смерти.
Помню, приходил на службы в Елоховский собор один старенький больной протодиакон. Шел тяжело, обычно опираясь на палочку. После многих лет, проведённых в местах заключения где-то далеко на севере, у него развилась астма. Он тяжело дышал, но всякий раз, когда ему только позволяло здоровье, отправлялся служить литургию.
Сил у него хватало только на то, чтобы за всю службу один единственный раз выйти на амвон и произнести великую ектению. Я смотрел на то, как он сосредотачивался, откладывал в сторону тросточку, и решительным шагом выходил на солию. Подойдя к царским вратам останавливался и начинал:
- Миром Господу помолимся…
Никогда больше я не слышал, чтобы ещё кто-нибудь произносил эти двенадцать прошений мирной ектении, так как произносил этот человек. Казалось, будто его голос звучит отовсюду. И слева от меня, и справа. Он звенел высоко в куполе, отражался от стен, обрушиваясь на человека со всех сторон. Даже каменный пол, и тот не оставался в стороне, но тоже резонировал и звучал.
Как я любил эти минуты. «Любил», наверно в этом случае это неподходящее слово. Я благодарил Бога за то, что Он дал мне услышать такой голос, и в благоговении вытягивался перед Господом в струнку.
Потом старый диакон возвращался в алтарь. Силы его оставляли. Он садился на приготовленный для него стульчик и, опираясь всё на ту же тросточку, молился. До сих пор передо мной лицо этого праведника.
Вдруг однажды он перестал приходить на службы, а потом мы узнали, что нашего старичка разбил паралич. Всё, что он теперь мог – лежать и молиться, и то, лишь про себя. Язык его больше не слушался. Так он проболел несколько месяцев и скончался. Но перед смертью, - это его матушка на поминках рассказывала, - пришёл в себя. И вдруг отчётливо-отчётливо произнёс:
- Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. – Глаза закрыл и уснул уже навсегда».


Загорск - 1959
Загорск - 1967